Папка. По Чехову с оглядкой на Кернберга

Пётр Андреевич, чиновник с пятнадцатью годами безупречной службы, сидел у окна, глядел на мокрую от апрельского дождя улицу и грыз ноготь большого пальца. В кабинете было тихо, разве что скрипнуло что-то в старом буфете да капала вода из крана — мерно, будто метроном утомлённой жизни.

— Папка, — сказал он вслух и посмотрел на стопку бумаг, аккуратно подравненных, словно солдаты на смотру. — Где же папка?

Он встал, обошёл письменный стол, сел обратно. Открыл ящик — пусто. Другой — тоже.

— Интересно, — пробормотал. — А вдруг она у Никитина? Никитин у меня всё время что-нибудь берёт. И не говорит. Молчком. А потом я виноват.

Он замолчал, нахмурился. В голове, как мыши в чулане, зашуршали мысли. Никитин, конечно. Завистливый он. У него глаза какие-то… ну… дерзкие.

Пётр Андреевич почесал висок, поднялся и прошёлся по комнате. Рука его сама собой нащупала старую обиду: в прошлом году на собрании Никитин не поддержал его предложение по переплёту документов.

— Вот с тех пор всё и пошло, — тихо сказал он, — всё пошло наперекосяк.

Он сел, вздохнул. Потом резко выпрямился.

— А что, если это я её сам унес? Ха… да, вполне возможно… я ведь вчера был после аптеки… пил валериану. Мог и забыть.

Лицо его смягчилось. Он даже чуть улыбнулся, но в ту же минуту улыбка съёжилась — он вспомнил, как утром Мария Павловна, секретарша, не поздоровалась. Это что — случайность? Или… что-то она знает?

— Все они знают, — шепнул он. — Только молчат.

И с этой мыслью он снова принялся перебирать бумаги, ровно и осторожно, будто искал не папку, а покой.